Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

Стоял холод. Все пили и переминались с ноги на ногу. Приехавшая без мужа двоюродная тётя, молчаливая и красивая, скучно смотрела в свой стакан с вином. Она нравилась Серёже, но он отчётливо чувствовал, что и она видит в нём просто любопытного мальчишку тринадцати лет, у которого гормоны, повадки медведя и неловкие руки. Он попробовал завести с ней разговор, она отвечала невпопад и смотрела на снежную дорогу. В семье заговорили о политике, кто-то раскричался. Подошёл дядя. Серёжа притаился, чтобы послушать, о чём именно идёт речь, уловил слово «толерантность» и, улучив момент, без лишних раздумий высказал своё экспертное мнение, так как недавно прочитал хорошую и длинную статью на тему. Семья поглядела на него и наморщилась:

– Что б понимал! Насмотрятся…

Серёжа посмотрел на двоюродную тётю: она снисходительно улыбалась. Дядя взял конфеты с коньяком с раскладного стола и ушёл. Бабушка снова сказала: «Пойди погуляй куда-нибудь». Он не хотел уходить, он хотел остаться и резко всем ответить, всех заткнуть, но чувствовал, что раскрой он рот – и разревётся. Плакать было нельзя. Идиотский тупой возраст, думал он, в бешенстве шагая по рыхлому снегу в гору, идиотское всё тупое. Он задыхался, пуховик был ему большой. Волосы прилипли ко лбу. В варежках мёрзли кончики пальцев.

Ходьба его успокоила. Серёжа поднялся на вершину за пятнадцать минут и встал, переводя дух и глядя на высокое солнце из-под нависшей шапки. Оно освещало всё и было всем.

Он шёл, и шёл, и шёл, и шёл, а его всё толкали и опрокидывали люди. Скоро они слились для него в одну тягучую ленту вместе с машинами, их фарами, витринами, светофорами, лестницами и столбами. Он свернул с Невского и пошёл вдоль Фонтанки, он думал: «Как ужасно было бы вдруг упасть в реку и слышать, как все вокруг тебя кричат». Он хотел этого. Он вспоминал, как подростком покатился кувырком по горе.

Семья всё ещё была близко – он мог видеть их машины. Ему хотелось уйти подальше и остаться одному со снегом. За первой горой, на которую он взобрался, высилась вторая. Она была больше и шире, но, чтобы на неё взойти, требовалось наполовину спуститься с первой. Он начал спускаться.

Что было у него в голове, когда он взошёл на вторую гору? Как он до неё добрался? Серёжа вложил руки в карманы штанов и побежал по набережной.

Он был один. За горами расстилалось огромное белое ничейное поле, загородный простор, свежий, пахнущий еловыми ветками и дымом. Никаких людей, никаких машин: первая гора, уже скукожившаяся сзади, их скрыла. До мальчика не долетал ни один голос. Он повернулся немного левее, потому что от белизны у него заболели глаза, и шумно выдохнул. Там было озеро. Он видел его целиком. У него захватило дух, он почувствовал, что ему надо быть и там, и тут, и на горе, и на озере, и на самом краю поля, и ему нужно дышать тем воздухом, и ему нужно поскорее раствориться, потому что всё, что он видит, – больше него, и, подумав об этом, он сделал шаг вперёд и покатился вниз по горе.

Воспоминание причинило ему боль. Но это была правда! Это была правда! Он тогда упал и покатился.

Серёжа остановился и взялся за ограждение, потому что не мог дальше идти. Прохожие с равнодушным видом обходили его. Он постоял у гранитного спуска к реке и начал сходить к ней по лестнице. Вода билась о стенки канала.

Он прыгнул вперёд, а дальше гора сделала всё за него. Ноги у Серёжи подвернулись, повисли где-то вне его и больше ему не принадлежали. Он катился, крутился и бился о снег. Гора не давала ему остановиться. Он жмурился и представлял себя огромным комом. Ему было хорошо. Толчки. На одном особенно крутом месте он с затаённым удовольствием выставил руку, чтобы – как будто – остановиться, но подвернул запястье и покатился дальше.

Он лежал на животе и дышал в снег. Он набился ему за воротник, в ботинки, в штаны и варежки. Лицо горело. Вокруг не шевелясь стояли ели.

Серёжа сидел на краю гранитной плиты и смотрел на воду. Он замёрз. По ступеням к нему вниз сошла весёлая компания подвыпивших молодых людей, которые кричали и бросались друг на друга. Одна девушка с чёрными волосами и в разноцветной шерстяной кофте прижалась к чьей-то груди и сказала:

– Бля, да у меня была шуба, кис-кис, блядь… Сгорела!

Серёжа ощутил, как его толкает и несёт к воде. Ему пришлось схватить себя за края брюк, чтобы остаться на месте, на своей гранитной плите.

У бабушки на ярмарке часто горели шубы. Она приходила домой и жаловалась. Истории про них жили с Серёжей с самого детства и казались ему чем-то привычным типа железной входной двери или треснувшей хлебницы, но однажды он спросил:

– А откуда у вас там огонь? Вы курите?

Шубы горели, потому что обряды требовали огня. Бабушка и её «девчонки» -сменщицы ходили по павильону со свечами и глухим шёпотом читали над ними молитвы. На хорошую торговлю, на прибыль, качественный товар и щедрых покупателей. Снимали сглаз, если дела шли плохо, желали убытков соседям. Они обрызгивали пол святой водой, сыпали соль на порог и в углах, потом сметали её, несколько раз мыли полы и снова читали молитву. И крестили шубы свечами. Греческие норковые – самые дорогие – горели лучше всех. Достаточно было одного неловкого движения рукой, чтобы шерсть воспламенилась и задымила. Павильон чернел и наполнялся едкой вонью, а бабушка тушила шубы водой и продолжала говорить священные слова.

Неделя за неделей. В конце концов эти суеверия позволили бабушке купить машину в кредит.

– Мы поедем на море!

– Покажи ещё раз… Это нового образца, старого?

Серёжа лежал и дышал в снег.

Тупые права, тупые поздравления, кредитная машина, всё бесполезное, пьяное, фальшивое. Никто не слушает. Все пьют и хвастаются. Все пожимают плечами.

Он встал, отряхнулся и пошёл вперёд по полю, к еловому лесу. Ему хотелось уйти.

– Э, мальчик! Ты чё?

На самом деле, он просто оступился. Он не собирался прыгать в реку – да и куда ты прыгнешь с высоты гранитной плиты? – но поскользнулся. Пьяная девушка, у которой когда-то сгорела шуба, всё равно схватила Серёжу за куртку и потянула на себя.

– Ты чё?

– Я поехала искать тебя и заглохла в сугробе! Теперь Сашка нашу машину достаёт! – Бабушка с трудом пробиралась через снег, путаясь в своей шубе и высоко поднимая ноги. – Бессовестный! Куда ты залез? Замёрзнешь, отморозишь всё себе!

– Извините, – пролепетал Серёжа. Ботинки у него были мокрые.

Две экспедиции – первая во главе с бабой Ритой, вторая под предводительством бабушки – выдвинулись на поиски Серёжи, когда с его исчезновения прошло полтора часа. Он ушёл довольно далеко, но был единственной чёрной точкой на всём белоснежном пространстве, поэтому бабушка быстро его нашла. Она почти не ругалась: она была рада, что он жив и что с ним ничего не случилось.

Серёжа молчал, но от него и не требовали никаких объяснений. Бабушка шла рядом с ним и говорила, что её к нему вывело родительское чутьё.

– Замёрз? Нагулялся? Чай будем пить… Ой, что с машиной там…

Серёжа не знал, действительно ли он хотел уйти и больше не возвращаться. Но он ощутил смутное тепло, когда его привели обратно к столу и приветливо окружили. Бабушка усадила его на кресло, укутала пледом и дала огромный стакан кипятка. Баба Рита суетилась, спрашивая, какое мясо он больше любит, курицу или говядину.

Двоюродная тётя, которая приехала без мужа, спросила:

– Ты к озеру ходил?

Серёжа кивнул. Она улыбнулась:

– Здорово, я тоже хотела. Думаю, нарисовать его, что ли? Просто летом сюда не ездим, а так холодно через горы идти, и лень. Но ты утопал! Здесь такой переполох начался!

Серёжа спросил: что, прямо переполох?

– Да, все как-то сразу заметили, что ты пропал. Хоть бы сказал кому-то. И бабушка твоя к машине